Жизнь стоиков: Искусство жить от Зенона до Марка Аврелия - Райан Холидей

с ослом его не беспокоит, потому что, подобно вьючному животному, он достаточно силен, чтобы нести интеллектуальную нагрузку, которой Зенон нагружал своих учеников. С другой стороны, Зенон выбрал более щедрую аналогию: Клеанф был подобен твердой восковой скрижали, которая, будучи трудной для письма, тем не менее хорошо сохраняет то, что на ней записано.

Постепенно Клеанф начал делать себе имя, хотя невозможно определить, когда он впервые начал писать и публиковаться самостоятельно.

Первое внимание к нему было отнюдь не положительным. Поэт-сатирик Тимон из Флиуса пародировал его как простака, вчитывающегося в строки письменного текста, словно генерал, рассматривающий своих солдат:

Кто этот человек, который, как баран, несется над рядами воинов? Вкушающий слова, камень Асоса, неповоротливая плита.

На самом деле Асос славился своими горными карьерами и твердым белым камнем, который использовался для изготовления древних гробов. Когда сатирик целит в вас и находит для критики только вашу любовь к языку, это, вероятно, говорит о вашем характере что-то положительное.

Так было и с Клеанфом. Тихий. Трезвая. Трудолюбивый. Один со своей философией. И со своими деньгами.

Деньги, заработанные тяжелым трудом, нельзя тратить легкомысленно, и Клеанф с легкостью расставался со своими заработками и обеспечением, которое они давали. Плутарх удивляется бережливости Клеанфа и его желанию сохранить финансовую независимость. Я продолжаю носить воду, говорит Клеанф, чтобы не быть отступником от наставлений Зенона, да и от философии тоже. Говорили, что Клеанф содержал своего учителя, а Зенон брал часть его жалованья, как предписывал афинский закон для господ и их рабов. Но даже при такой оплате Зенон шутил, что Клеанф был настолько дисциплинирован, что у него оставалось достаточно средств "для содержания второго Клеанфа, если бы он захотел".

Очевидно, что Клеанф ненавидел долги и роскошь, предпочитая свободу скромной жизни рабству экстравагантности. В Афинах говорили, что никто не был более умеренным, чем Зенон, но Клеанф сделал больше, чтобы утвердить стоический образ безразличия к боли или дискомфорту, а также отвращения к роскоши. Однажды холодный ветер распахнул его плащ, и под ним не оказалось даже рубашки - подвиг аскетизма, которому прохожие непроизвольно аплодировали. Говорят, что Клеанф был настолько экономным , что записал учение Зенона на устричных раковинах и лопаточных костях быков, чтобы сэкономить на папирусе. Последнее утверждение, несомненно, является преувеличением, поскольку Диоген сообщает, что Клеанф написал пятьдесят книг, многие из которых были многотомными, и нам известно еще о семи книгах других авторов. Хотя можно предположить, что он экономил на покупке папируса до тех пор, пока не смог применить его наилучшим образом - записать мудрость для поколений.

Молодой спартанец, воспитанный в культуре тяжелой жизни и воинской службы, однажды спросил Клеанфа, является ли боль тем, чего следует избегать, или же при правильном обучении и в правильных обстоятельствах она может считаться благом. Для Клеанфа это была музыка. Процитировав "Одиссею", он ответил:

В тебе течет хорошая кровь, дорогое дитя, потому что ты говоришь такие слова.

Для Клеанфа страдания - если они направлены на достижение добродетели - были благом, а не злом. И мы можем видеть это в его жизни. Он не уклонялся от трудностей или дискомфорта. Более того, кажется, что он почти искал их, к восхищению, но и к недоумению своих сограждан. Важно, конечно, было то, куда была направлена эта сила воли. По мнению Клеанфа, мы должны стремиться к тому, чтобы стать сильными в тех четырех добродетелях, о которых говорил Зенон:

Эта сила и мощь, когда она проявляется в вещах очевидных и требующих упорства, есть мудрость; когда в вещах, требующих терпения, она есть стойкость; когда речь идет о достоинстве, она есть справедливость; а когда речь идет о выборе или отказе, она есть воздержанность.

В двух словах: Мужество. Справедливость. Умеренность. Мудрость.

Клеант, "водонос" средних лет, "осел", плита из асосского камня, фактически раб своего хозяина Зенона, постепенно приобретает среди сограждан репутацию своего рода нового Геракла. Но, как первым показал поэт Тимон, удел любого образцового деятеля - издевательство паразитов, подобно тому как великого быка облепляют мухи.

Вместе с вновь обретенным уважением пришло и больше критики, особенно по мере того, как философия становилась все более популярной. Зенон, Клеанф и их ученики жили по-другому, думали по-другому, предъявляли к себе совершенно иные требования не только к населению Афин, но даже к своим собратьям по поиску мудрости. В то время как представители других школ вели дискуссии за закрытыми стенами или дверями, стоики вынесли философию на улицы. Это придавало им большее влияние и почти делало их мишенью.

Клеанф справлялся со своими критиками так же, как со всеми невзгодами, - как с возможностью практиковать то, что он проповедовал. Однажды, когда он сидел в театре, драматург Соситей напал на него со сцены , восклицая о тех, кого "глупость Клеанфа гонит, как тупые стада". Клеант сидел с каменным лицом, и зрители были настолько поражены его спокойствием, что разразились аплодисментами по поводу его самодисциплины и в ответ прогнали драматурга со сцены. Когда после представления Соситей извинился, Клеанф с готовностью согласился, сказав, что более великие личности, чем он, подвергались худшим оскорблениям со стороны поэтов и что было бы безумием с его стороны обижаться на столь незначительный пустяк.

Для тех, кто знал Клеанфа, это не стало сюрпризом: он был человеком, который придерживался самых высоких стандартов. То, что некоторые называли трусостью или чрезмерной осторожностью, он лучше определял как добросовестность и считал, что именно поэтому он так редко совершает ошибки. Нередко можно было увидеть, как он разбирает малейшие недостатки в себе или вслух ругает себя, прогуливаясь по афинским улицам. Когда другой ученик Зенона, Аристо из Хиоса (см. "Аристо Претендент"), услышал, как он это делает, он спросил, с кем тот разговаривает, и Клеанф рассмеялся, сказав: "Со стариком с седыми волосами и без ума".

Подобные разговоры с самим собой были основной практикой стоиков, и не всегда они были негативными. Однажды Клеанф подслушал разговор одинокого человека с самим собой и доброжелательно сказал ему: "Ты не разговариваешь с плохим человеком". Иными словами, разговор с самим собой должен быть строгим, но не жестоким. Похоже, его бережливость и трудовая этика были схожими. Он был жестким. Он был тверд. Но вряд ли он жаждал самонаказания.

Стоиков недооценивают за их остроумие. Для Клеанфа оно, безусловно, было важнейшим инструментом, как для ответа на критику, так и для обезоруживания тех, кому он должен был ее высказать. Обращаясь к молодому человеку, который, казалось, не мог понять его мысль, он